От автора

А. К. Жолковский

 

Основу книги составляет переиздание, с минимальной правкой, сборника полуторадесятилетней давности (НРЗБ. Рассказы. М.: Весы, 1991). Эти рассказы писались на переломе от глухой эмиграции 80-х к челночной жизни 90-х. Даже для автора они — как письмо в бутылке.

На службу неожиданному писательству я поставил тогда все, что испытал, услышал и подумал в жизни, и все, что прочел, натеоретизировал, наанализировал и преподал о литературе. Но главным было острое чувство сочинения из ничего, из внезапного позыва написать и увидеть, что это хорошо. К своему творчеству (в начале 80-х в Корнелле я дружил с Мамлеевыми, и когда однажды он шел на ланч с местным профессором, Маша сказала: “МакКонки очень любит Юрино творчество”), я относился тревожно. Не веря свалившемуся счастью, я искал подтверждения у жен, друзей, коллег и наезжавших в Калифорнию писателей, находил его и постепенно смелел. Наконец, по поводу рассказа “Дачники”, двенадцатого по счету и, как оказалось, последнего, Аксенов сказал (мне передали): “Ну все, Алик стал писателем”.

Рассказы печатались в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Париже и Иерусалиме. В России они были отвергнуты “Знаменем”, и я издал их отдельной книжкой. Мизерный по тем временам тираж 3000 экз. обошелся мне в солидную по тем временам сумму $100. Комплиментарное напутствие написал Аксенов, компьютерный макет подготовил С. А. Старостин (ныне член-корр. РАН), а обложку нарисовал Павел Пивоваров (ныне — мифогенный Пепперштейн). Обложка мне не понравилась, но я доверился юному концептуалисту и с годами полюбил ее (Когда Пикассо сказали, что Гертруда Стайн не похожа на его портрет, он ответил: “Ничего, станет похожа”). Заднюю сторону обложки украсили отзывы Лимонова, Соколова, Лосева и Гройса.

Книга быстро разошлась, была расхвалена Курицыным, Немзером и Новиковым, о ней появились ученые статьи, для некоторых она стала толчком к авторству, а образ профессора З. — культовым. В общем, все было, как у людей, меня даже приняли в Союз писателей (передовой, Московский), но веселящее чувство маскарада не проходило.

Из рецензий меня больше всех поразила написанная М. Ямпольским. Он настолько адекватно, наповал разобрал мои рассказы, что продолжать в том же роде не стоило. Я и перестал. Перефразируя Ахмадулину, Ведь для того, чтоб мною ведать, Вам следует меня убить. Эту снайперскую рецензию я посмертно включаю в книгу в виде Послесловия, но в сущности это мой прощальный рассказ, по недоразумению написанный не мной.

Отказавшись от маски профессора З., я выбрал менее броскую — мемуариста-виньетиста (см. “Эросипед и другие виньетки”, М.: Водолей, 2003) и иногда жалею об автобиографическом материале, расточительно вбуханном в “НРЗБ”. Последнюю вещь авторы любят больше предыдущих. От “НРЗБ” я не отмежевывался, но психологически отошел. Отстранение стало бы полным, если бы время от времени мне не указывали на заимствования оттуда: то на пушкинский центон у Толстой, то на клонирование писателей у Сорокина. Окончательно в востребованности “НРЗБ”, во всяком случае, самого заглавия, меня убедил мой приятель Сергей Гандлевский, похитивший его для собственного опуса (см. Приложение).

Пастернак к концу жизни (в моем возрасте) кокетничал, что в книге “Сестра моя — жизнь” хорошо только название, но переиздавать ее не отказывался. Когда я стал заговаривать о переиздании “НРЗБ”, — чтобы вернуть себе приоритет, пожать плоды невольного гандлевского пиара и просветить подросших читателей, — оказалось, что желателен тираж опять-таки 3000 экз., ныне, впрочем, массовый.

Рассказы объединяет неизбывная доза филологизма, который когда-то считался недостатком, а с некоторых пор объявлен перспективным трендом. Однажды упреки в литературности меня доехали. Мой давний соавтор Игорь Мельчук — лингвистический гений, но ненавистник всего гуманитарного, — прослушав очередной рассказ (кажется, “На полпути к Тартару”, полный интертекстуальных приколов), сказал: “А про жизнь ты написать можешь, чтобы захватывало?”

Это был вызов, хотя, как на бумаге делается “жизнь”, в общем, известно. Я работал всю ночь и на следующий день предъявил Мельчуку “Жизнь после смерти”. Если высшая похвала картине — это, когда птицы подлетают к ней клевать виноград, стихам о дожде — когда от них можно схватить насморк, а фильму ужасов — когда зритель бежит из кинозала, то я удостоился именно такой. Ладно там, Мельчук меня одобрил, что он понимает?! Однажды утром из Монтерея позвонила теща и стала допытываться, как у нас дела, все ли живы-здоровы. Оказывается, в этот день “Жизнь после смерти” вышла в “Новом русском слове”, она прочла и забеспокоилась о судьбе дочери.

Кстати, без интертекста не обошлось и тут. Одна знакомая обвинила меня в сюжетном плагиате из бунинского “Дела корнета Елагина”. Этого рассказа я не знал (клянусь!), срочно прочел и вздохнул с облегчением: он был вялый и тянулся бесконечно, как тянутся только взятые из жизни.

За вычетом филологизма рассказы различны. Тут и литературоведческие сюжеты (“Аристокастратка” включается теперь в книги и курсы о Зощенко), и псевдо-аксеновские сексуальные разборки, и квази-стругацкие фэнтэзи, и борхесоподобные фиксьонес, и набоковидное мета-двойничество, и лимоново-соколовская трансгендеровщина, и прото-сорокинские гадости (вплоть до, как припечатал один коллега, “соборной вошки” — в “Бранденбургском концерте No. 6”). Мой любимый рассказ — “Родословная”; не перестаю удивляться, что у меня такое написалось (хотя задним числом понимаю, как оно сделано).

К дюжине переиздаваемых рассказов я добавил три десятка новых виньеток под общим названием “Allegro mafioso”. А из первоначального набора исключил эссе о Лидии Яковлевне Гинзбург, которое перепечатывалось достаточно, да и отличается по жанру, и мужественно не включил давно написанный, но не вполне устраивающий меня рассказ “Икра по-аэрофлотски”. Надо же что-то оставить разгребателям архивов.

 

Санта Моника

Ноябрь 2004 г.