ТОЛКОВАНИЕ СНОВИДЕНИЙ

А. К. Жолковский

 

Недавно мне приснилось, что угнали мою машину. Было неясно, где это произошло, но атмосфера тяжелой блатной неразберихи подсказывала Россию, хотя там у меня машины нет. Пришлось обратиться к темным личностям, мы ходили по каким-то дворам, но машину так и не нашли. Я купил новую, однако в том же сне украли и ее. Безвыходность ситуации усугублялась смутным сознанием, что все это уже было, и не раз.

В отчаянии проснувшись, я успел ухватить обрывок сна и отмотать его назад. И понял, что навязчивый кошмар, годами давивший на психику, - всего лишь сон, игра подсознания, что машину у меня никогда не угоняли, ни в России, где ее и не было, ни в Америке, где я сменил их несколько, а одну даже разбил в лепешку, ухнув на ней в пропасть, но без особого ущерба, так как остался цел, а страховка выплатила полную стоимость.

Избавление от ложной травмы принесло облегчение и позволило переключиться на более приятные материи - литературные параллели. Прежде всего, с рассказом Николая Глазкова, некогда читанным в "Литературке".

Герою снится, что он садится в автобус, но там страшная давка; тогда он закуривает и ему становится легче; однако жена, оказавшаяся тут же, толкает его в бок, напоминает, что он бросил курить, и велит погасить сигарету; он гасит и от огорчения просыпается; просыпается и соображает, что зря послушался: сигарета ему снилась, и вреда от нее не было никакого, удовольствие же было настоящее.

Эту миниатюру я обычно пересказываю американским первокурсникам - в связи со "Сном смешного человека".

В конце рассказа Достоевского герой мысленно защищает свою новообретенную веру от скептиков, говорящих, что он "сон, дескать, видел, бред, галлюцинацию. Эх! Неужто это премудро?... Сон? что такое сон? А наша-то жизнь не сон?... А между тем ведь это [спасительность христианской любви] - только старая истина...".

Достоевский отстаивает идеалистический приоритет сна, а Глазков находит изобретательную бытовую мотивировку, но оба заняты привычным металитературным делом - апологией писательства. Вреда никакого, а истина и удовольствие настоящие. Мой же сон, сразу видно, не литературный, житейский, и не случайно предпочтение отдается реальности. Я озабочен сохранностью своего имущества, символически - своего экзистенса в целом, и рад узнать, что на самом деле - наяву - ничего не случилось. Конечно, сон тоже не полное фуфло, он выдает мои сокровенные страхи, но баланс в результате сводится реалистический и положительный.

Что я могу противопоставить страхам? Я сознаю свою беззащитность и уповаю на везение, на незаслуженно щадящий режим, прописанный мне Фортуной. Повторные утраты во сне подтверждают мою принципиальную уязвимость, а житейская статистика - мою беспринципную везучесть. Веря в явь, а не в сон, я оказываюсь эскапистом наоборот. Глазков, которого пилит жена, хочет от нее обратно в сон, к фаллической сигарете. Смешной человек хочет перенести всеобщую любовь из сна в действительность. А я доволен, что ночные напасти пока минуют меня при свете солнца. Ничего удивительного: у них - belles lettres, у меня - non-fiction.